Яйцо докатилось до власти

Новейшие политические анекдоты — это объективная оценка работы депутатов и чиновников. И филологические запреты лишь подстегнут народное творчество.

Россияне недвусмысленно демонстрируют свое отношение к тем, кто ими управляет.© CC0 Public Domain Виктория Волошина Журналист

Принял Россию с десятью яйцами, а оставил с девятью — это и вправду смешно. Вообще, большинство шуток про десятое яйцо, ставшее главным символом января-2019, — хороши. И про смерть Кащееву, которая хранилась именно в нем, и про экономический рывок, который был настолько мощным, что одно яйцо оторвалось, и про то, что следующий удар по яйцам народ может уже не выдержать…

А теперь вопрос: можно ли эти анекдоты расценить как явное неуважение к власти? Если с ходу ответить трудно, спрошу иначе: можно ли их расценить как явное уважение к власти? Ответ ясен. Если законопроект Клишаса о запрете оскорблять власть примут (а все к тому идет), подозреваю, примерно так будет выглядеть судебная экспертиза: все, что нельзя назвать однозначно уважительным по отношению к начальникам, может быть использовано против вас. То есть потенциально все мы, перепостившие шутки про яйца­, — преступники. А многие, перепостившие не единожды, — злостные рецидивисты.

Не буду даже вдаваться в обсуждение, насколько юридически грамотен термин явное неуважение , используемый в проекте закона. Когда это мешало думскому большинству? Если у нас вовсю судят людей по бесконечно широко трактуемому закону об оскорблении чувств верующих, то и за неуважение к власти начнут судить, не морщась.

Хотя, конечно, судьям будет легче, если в законе пропишут, что именно считать явным неуважением . А то пока даже сам автор документа в сомнениях, можно ли Госдуму и дальше называть Госдурой безнаказанно, или с часа икс это начнет караться штрафом, а то и сроком. В общем, нужен некий словарик Клишаса.

Положим, с матом понятно: крыть людей по матери — что во власти, что вне ее — нехорошо. Всякие оскорбительные слова, вроде мрази и дурака , тоже трудно расценивать как конструктивную критику. Но если, например, чиновницу, которая советует беднякам питаться макарошками, назвать зажравшейся — это констатация факта или уже штраф? Или губернатора, который выписал премию в миллион своей миловидной подчиненной, не успевшей и месяц поработать в должности, охарактеризовать как расточительного руководителя — это указание на необходимость пересмотреть подход к распределению финансов или подсудное дело? И неужели депутатам будет морально легче, если их орган власти будут обзывать в народе не Госдурой, а, предположим, органом вневластия или какой-нибудь однояйцевой палатой — в смысле единодушной? А бешеный принтер тоже окажется в запретном списке?

Конечно, глоссарий явно неуважительных слов можно пополнять. Но если заносить туда все определения, которые не нравятся нашим трепетным представителям власти, то рано или поздно в него перекочует весь словарь русского языка. А он у нас, как известно, богатый. И с вариациями.

Ох, зря наши законодатели полезли в филологию. Ведь такие запреты только стимулируют народное творчество. Как вспоминают старые мастера культуры, работать в условиях советской цензуры им было легче, чем в 1990-е, когда все разрешили. Во-первых, ограничения будили в народе фантазию и смекалку, а во-вторых, любой намек уже казался проявлением бунтарского духа. Неслучайно миниатюры Аркадия Райкина собирали полные залы­ — он мог только подмигнуть на сцене, а зрители уже хохотали, понимая это подмигивание как мощное крамольное высказывание понятно о ком . Как известно из нашей истории, необходимость долго копить претензии подтачивает систему куда больше, чем возможность спокойно ругнуться и снять стресс.

Кстати, можно посоветовать сенатору Клишасу, который сейчас, по слухам, занят доработкой своего законопроекта, перечитать Оруэлла. Чтобы не придумывать велосипед. В романе 1984 есть специальное приложение о новоязе — единственном на свете языке, чей словарь с каждым годом сокращается . Например, слово свободный в новоязе осталось, но его можно было использовать лишь в таких высказываниях, как свободные сапоги или туалет свободен . Были там и двусмысленные слова — с хорошим оттенком, когда их применяли к партии, и с плохим , когда их применяли к врагам. Вот и в России образца 2019 года можно просто запретить использовать любые слова с отрицательной коннотацией в применении к депутатам или чиновникам.

Кстати, еретическое высказывание в новоязе было возможно — но лишь самое примитивное, в таком примерно роде, как богохульство . Можно было, например, сказать: „Старший Брат плохой“. Но это высказывание, очевидно нелепое для ортодокса, нельзя было подтвердить никакими доводами, ибо отсутствовали нужные слова .

А если серьезно, то авторы этого законопроекта не понимают главного. Нет такого субъекта — власть, поэтому и оскорбить ее нельзя. Есть конкретные президент, губернаторы и депутаты, которых мы наняли выполнять определенную работу. И если они справляются из рук вон плохо, то мы не только вправе, но и обязаны им это сказать: фигово работаете, ребята. Воруете. Халтурите. Да еще и обижаться вздумали, когда вас в этом уличают.

Собственно, все анекдоты про десятое яйцо — это самая что ни на есть объективная оценка работы власти. На что тут обижаться? Тут надо думать, как сделать так, чтобы цена на яйца и дальше не бежала впереди инфляции. А не предлагать, как депутат Дегтярев, ввести единый стандарт, чтобы фасовка куриных яиц была кратна десяти штукам . Не в обиду ему будет сказано.

Виктория Волошина

Интересна статья?

0 комментариев *

  1. Роман Солнцев     #1     +12  

    когда будете разбирать завалы владимвладимыча, ну те кто доживет конечно, важно найти под ними, всех его подельников и желательно живыми. ибо суд над ними - отправная точка для будущих поколений ;))

    ответить  
  2. Арман Абильсиитов     #3     +1  

    Ворошилов - 88 лет, Молотов - 96, Маленков - 86, Каганович - 98. Суда не было. Не будет и над нынешними, уже в безопасности Ельцин, Гайдар, Грачев...

    ответить